О вкладе товарища Сталина
в теорию и практику юмора

Виктор Павлович Макаренко

брать около тысячи подписей. Я думаю, что любая группа оппозиционеров могла бы собрать несколько тысяч подписей, если бы она умела работать. Повторяю: смешно, когда эта маленькая группа, где лидеров больше, чем армии¹, проработавшая целых четыре месяца и едва собравшая около тысячи подписей, если эта группа угрожает миллионной партии:

Я тебя вымету².

Количественное противопоставление Голиафа и Давида с явным пренебрежением к Давиду проясняется в другом контексте:

Оппозиция сигнализирует нам об опасностях, о трудностях, о гибели нашей страны. Вот уже действительно сигнализаторы, спасающие партию от гибели, когда сами гибнут и действительно нуждаются в спасении! Сами еле на ногах стоят, а лезут спасать других! Не смешно ли это, товарищи³? Представьте себе маленькую лодку, которая еле держится на поверхности моря и вот-вот должна погибнуть, и представьте себе великолепный пароход, который мощно прорезает волны и уверенно двигается вперед. Что бы вы сказали, если бы эта маленькая лодочка сунулась спасать громадный пароход⁴?

Можно сказать, что сталинский смех над меньшинством является продолжением ленинского сарказма в отношении большевиков к меньшевикам. Но этот смех не появлялся тогда, когда сами хохочущие еще были маленькой лодкой по сравнению с громадным кораблем Российской империи. Теперь они стали мощным кораблем и режут волну. Давид превратился в Голиафа и на его устах торжествующая улыбка: мир лежит у его ног, и все в мире ползает по земле.
Поэтому качественная форма объекта смеха связана с другим глаголом:

Прошло несколько лет, — и Троцкий отказался от этих своих взглядов на большевистскую партию. И не только отказался, но приполз на брюхе к большевистской партии, войдя в нее как один из ее активных членов⁵.

Почти со столетним опозданием можно сказать: смейтесь, смейтесь, скоро вы посмеетесь за колючей проволокой. Но значительно важнее образ ползать на брюхе. Вот и я поползу по ландшафту сталинского юмора. В таком положении мне будет легче обнаружить врага в состоянии полного и окончательного поражения, брошенного на землю, униженного, оскорбленного и растоптанного.
С точки зрения качества враг смешон двояко: когда он сам споткнулся и перевернулся и когда он придавлен к земле победителем. В XIII томе сочинений Сталина трижды встречается и вызывает взрыв смеха глагол надавить:

Неудивительно поэтому, что у съезда создалось определенное впечатление: пока не нажмешь на этих людей, ничего от них не добьешься⁶… Что же тут удивительного, если съезд сделал из этого определенный урок: не нажав на этих людей, ничего от них не добьешься⁷… Что же удивительного, если съезд попытался надавить как следует на этих товарищей, чтобы добиться от них выполнения их обязательств⁸.

^{1 — 5} Смех. — Авт.
⁶ Общий смех. Продолжительные аплодисменты. — Авт.
⁷ Общий смех. Аплодисменты. — Авт.
⁸ Аплодисменты. Общий смех всего зала. — Авт.

Страницы   1   2   3   4   5   6   7

Арсений Замостьянов. Громкий смех товарища Сталина

Остроумие выдающихся политиков, полководцев, писателей интересует многих. И не только из праздного любопытства. Мы часто цитируем их, они помогают нам не только блеснуть в разговоре, но и уточняют представление о той или иной эпохе. Еще чаще вспоминаем не самые достоверные легенды о тех или иных метких высказываниях Бисмарка, Черчилля или Сталина. О каждом из них – особый разговор. Кстати, Черчилль (как и Шарль де Голль) считал Сталина остроумнейшим человеком своего времени, хотя и понимал, что дядюшка Джо всегда остаётся его опасным политическим противником, подчас ненавидел, но признавал.
Когда он стал зрелым, состоявшимся политиком, для Иосифа Сталина юмор был важнейшей краской мышления и риторики. В нём – его характер, его неповторимая манера. Во многом он приручил партию благодаря своему умению говорить шутливо, демократично, что совсем не исключало жёстких решений. Всё в те годы принималось с улыбкой – и борьба с уклонами, из которых оба хуже, и переход на мобилизационные рельсы перед войной и уж, конечно, стахановское движение. Смех в зале звучал то простодушно, то – для противников – уничижительно. Наверное, к скучным речам просто не прислушивались бы. Вспомню один важный эпизод, который частенько ускользает от летописцев эпохи, хотя он сохранился не только в легендах, но и в кинохронике. Сталин вместе с соратниками чествует метростроевцев. Не только героев, конечно, не только бригадиров. В зал набились все честные работяги, которые каждый день слышали в газетах о товарище Сталине, а товарища Кагановича иногда видели (хотя бы издалека) на строительстве. И Сталин заговорил с ними так искренне, как настоящий большой бригадир. Заговорил на языке мастеровых, с юморком. Речь зашла о наградах. Сталин сказал:

Мы из президиума глядим на вас: рожи не у всех одинаковые. Одни из вас будто бы рады, другие недоумевают – что же это, сволочи, обошли нас

И в итоге Сталин подвёл честной народ к замечательной мысли, что за такое дело, как метро, наградить нужно всех. Чтобы никому не было обидно.
Таков был стиль пролетарского большевистского демократизма. Все – товарищи, все – балагуры, все – равны, все вправе посмеяться. Скромно одетые, эмоциональные, готовые перебивать друг дружку, они совершенно не походили на величественных политиков царской России, да и тогдашней Европы. Сталинские сапоги, френч полувоенного покроя, никаких украшений, единственный атрибут, бросавшийся в глаза – трубка. Кстати, он далеко не всегда курил ее, частенько потягивал папиросы, но в историю вошла именно дымящаяся трубка. От этого уже не уйти: растиражированный образ важнее такой уходящей натуры, как историческая правда. Ведь этот образ надолго пережил реального Сталина – и оказывает влияние на нашу историю до сих пор.