Пятая книга. Мы, бесстрашные

ибо в таких типах дана предыстория художника и довольно часто даже гения). Схожий тип человека вырастает и в более высоких слоях общества под схожим гнетом: только там актерский инстинкт чаще всего обуздывается другим инстинктом, например, у дипломата – я склонен, впрочем, думать, что хорошему дипломату никогда не возбраняется быть также хорошим театральным актером, допустив, что ему это как раз не возбраняется. Что, однако, до евреев, народа, владеющего искусством приспособления par excellence, то можно было бы, согласно этому ходу мыслей, усматривать в них с самого начала как бы некое всемирно-историческое мероприятие по разведению актеров, настоящий инкубатор актеров; и в самом деле, вопрос весьма настоящий инкубатор актеров; и в самом деле, вопрос весьма ко времени: какой хороший актер нынче не-еврей? Даже в качестве прирожденного литератора, фактического властелина европейской прессы, еврей практикует эту свою власть, опираясь на свою актерскую способность: ибо литератор, в сущности, есть актер – он играет именно знатока, специалиста. – Наконец, женщины: пусть поразмыслят о всей истории женщин – не должны ли они, прежде всего и поверх всего, быть актрисами? Пусть прислушаются к врачам, которым доводилось гипнотизировать бабенок; пусть, наконец, полюбят их – пусть поддадутся их гипнозу! Что при этом всегда получается? Что они отдаются роли даже тогда, когда они – отдаются… Женщина так артистична…

362. Наша вера в возмужание Европы

Наполеону (а вовсе не французской Революции, стремившейся к братству народов и всеобщей цветистой взаимности сердец) обязаны тем, что теперь последуют, должно быть, друг за другом два-три воинственных столетия, равных которым нет в истории, короче, тем, что мы вступили в классическую эпоху войны, ученой и в то же время народной войны в величайшем масштабе (средств, дарований, дисциплины), на которую грядущие тысячелетия будут с завистью и благоговением взирать, как на некий образец совершенства: ибо национальное движение, из которого вырастает этот ореол вокруг войны, есть лишь противошок, вызванный Наполеоном, и без Наполеона не имело бы места. Ему, стало быть, смогут некогда вменить в заслугу, что мужчина вновь стал в Европе господи ном над купцом и филистером;
Филистер — сложившееся в эпоху немецкого романтизма презрительное название человека с узкими взглядами, преданного рутине; самодовольного мещанина, невежественного обывателя, отличающегося лицемерным, ханжеским поведением.
 
 
 
  возможно, даже над женщиной, которая была избалована христианством и мечтательным духом XVIII, а еще больше современными идеями. Наполеон, видевший в современных идеях и непосредственно в самой цивилизации нечто вроде личного врага, проявил себя этой враждой как величайший продолжатель Ренессанса:
Ренессанс — одна из культурно-исторических эпох, переломный для истории Европы этап между Средними веками и Новым временем, заложивший основы новой европейской культуры.
 
 
 
  он снова вынес на свет цельный обломок античного существа, решающий, пожалуй, обломок гранита. И кто знает, не возьмет ли верх в конце концов этот обломок античного существа и над национальным движением и не суждено ли ему стать в утвердительном смысле наследником и продолжателем Наполеона, который, как известно, домогался единой Европы, и Европы, как повелительницы земного шара.

363. О том, как каждому полу присущ свой предрассудок о любви

При всей уступке, которую я готов сделать моногамическому
Моногамия — единобрачие, форма брака и семьи, в которой человек имеет только одного партнёра во время своей жизни или в любой момент времени, по сравнению с многожёнством, многомужеством и полиаморией.
 
 
 
  предрассудку, я все же никогда не допущу, чтобы говорили о равных правах мужчины
Мужчина — человек мужского пола.
 
 
 
  и женщины
Женщина — человек женского пола.
 
 
 
  в любви: таковых не существует. Это значит: мужчина и женщина неодинаково понимают любовь – и к условиям любви у обоих полов принадлежит то, что один пол предполагает в другом поле иное чувство, иное понятие любви. Женское понимание любви достаточно ясно: совершенная преданность (а не только готовность отдаться) душою и телом, без всякой оглядки, без какой-либо оговорки, скорее, со стыдом и ужасом при мысли о том, что преданность может быть оговорена и связана условиями.  Как раз в этом отсутствии условий

Страницы   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   
            17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33

Из Геннадия Аминова

Продолжение Назад

Братцы насупились, поняв, к чему дело идет, но все ж таки признались, что видят. А царь дальше речь держит:

А что, – говорит, – братцы, есть среди вас такие, которые готовы скинуться с него за царя и отечество? Меня, то бишь, повеселить-утешить, и в честь, так сказать, праздничка. А уж водки я не пожалею!

Братцы-то не все были с сильного похмелья, а только пятнадцать из ста. Вот эти пятнадцать и скинулись с утеса – чего не сделаешь ради желанной халявы. И как-то так повелось, что с той поры праздничную халяву так и зовут: пятнадцатипроцентные праздничные скидки. По числу и в честь первых скинувшихся, надо думать.
Были и у цариц с царевнами свои приколы. Как-то накануне Нового года одна царица спрашивает у одной царевны:

Слушай, – говорит, – а с чего это у бояр бороды растут, а у цариц нет? Я тоже хочу. Мне, – говорит, – нравится, как волосы длинные меня по спине щекочут, но я хочу, чтоб и спереди тоже щекотало, как у бояр, а челка что-то не отрастает. Тут без бороды окладистой никак не обойтись.
А царевна ей ответствует: Да ты, матушка, никак сдурела. Тебя ж тогда за трансвестита примут!

Но та упорствует:

А мы, – говорит, – все это под сурдинку праздника какого-нибудь обустроим. Какой у нас праздник на носу? Новый год! Вот я и буду праздничным новогодним трансвеститом! С бородой! Ух, здорово!.

А царевна ее охолонить пытается, совестит:

Дак тебя ж дедом обзывать станут, греха не оберешься!