Пятая книга. Мы, бесстрашные

лями – немцы. Кажется, немцы не понимают сущности церкви. Возможно, они недостаточно духовны для этого? недостаточно подозрительны? Во всяком случае, здание церкви зиждется на южной свободе и свободомыслии духа и, равным образом, на южной подозрительности к природе, человеку и духу – оно зиждется на совершенно ином знании человека, опыте о человеке, нежели тот, которым обладал Север. Лютеровская Реформация во всем ее размахе была возмущением самой ограниченности против чего-то многогранного, говоря осторожно, грубым, обывательским непониманием, которому многое надо простить, — не понимали знамения торжествующей церкви и видели только коррупцию, превратно толковали аристократический скепсис, ту роскошь скепсиса и терпимости, которую позволяет себе всякая торжествующая, самоуверенная власть… Нынче достаточно ясно предстает взору, сколь фатально, наобум, поверхностно, неосторожно подходил Лютер ко всем кардинальным вопросам власти, прежде всего как человек из народа, которому совершенно недоставало наследия господствующей касты, самого инстинкта власти: так что его творение, его воля к восстановлению того римского творения стала, без его желания и ведома, лишь началом разрушения. В порыве честного негодования он распутывал, он разрывал там, где старый паук ткал столь тщательным и долгим образом. Он выдал каждому на руки священные книги, — тем самым они попали, наконец, в руки филологов, т.е. отрицателей всякой веры, зиждущейся на книгах. Он разрушил понятие церковь, отбросив веру в богодухновенность соборов: ибо только при условии допущения, что инспирирующий дух, золоживший основания церкви, все еще живет в ней, все еще строит, все еще продолжает воздвигать свой дом, понятие церковь сохраняет силу. Он вернул священнику половое сношение с женщиной: но способность к благоговению, присущая вообще народу и прежде всего женщине из народа, на три четверти поддерживается верой в то, что исключительный человек и в этом пункте, как и в прочих пунктах, будет исключением, — именно здесь народная вера во что-то сверхчеловеческое в человеке, в чудо, в искупительную силу Бога в человеке обретает себе своего утонченнейшего и каверзнейшего адвоката. Лютер, после того как он дал священнику женщину, должен был отнять у него тайную исповедь, это было психологически верным решением: но вместе с этим был, по существу, упразднен и сам христианский священник, глубочайшая полезность которого всегда состояла в том, чтобы быть священным ухом, скрытным колодцем, гробовой доской для всяческих тайн. Каждый сам себе священник – за подобного рода формулами и их мужицким лукавством пряталась у Лютера лютая ненависть к высшему человеку и господству высшего человека, как оно было намечено церковью: он разбил идеал, которого сам не мог достигнуть, в то время как казалось, что он ненавидит и поражает вырождение этого идеала. Невозможный монах, он фактически отпихнул от себя господство homines religiosi: таким образом он осуществил в пределах церковного общественного порядка то самое, с чем он так нетерпимо боролся в связи с бюргерским порядком, — крестьянскую войну. – Все, что только ни выросла вслед за этим из его Реформации, все хорошее и дурное, что и сегодня уже может быть приблизительно подсчитано, — кто был бы столь наивным, чтобы просто хвалить или порицать Лютера за эти последствия? Он безвинен во всем, он не ведал, что творил. Обмеление европейского духа, главным образом на Севере, его одобродушивание (Vergutmuyigung), если угодно выразить это моральным словом, изрядно продвинулось вперед с лютеровской Реформацией, в этом нет никакого сомнения; и равным образом через нее возросла подвижность и непоседливость духа, его жажда независимости, его вера в право на свободу,  его натуральность.  Если  хотят,  в  конечном  счете,  воздать  ей

Страницы   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   
            17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33

Евгения Златоустовская. Второй сон Менделеева

Продолжение Назад

Тут я как самый актиний у нее иттербий:

Платина, — говорю, — и все тут!

А Берклий:

Что я гольмий должен с фермия уходить?

С большим трудом палладий:

А кому бежать? — кричит Берклий. — Я-то совсем хром.

Тогда сбериллий рубидия сунул себе под мышьяк и побежал. А Берклий радон, как торий.
Сидим мы, кюрий, ждем Бора. Вдруг слышим:

Аурум! Аурум!

Тогда сбериллий рубидия сунул себе под мышьяк и побежал. А Берклий радон, как торий.
Сидим мы, кюрий, ждем Бора. Вдруг слышим:

Аурум! Аурум!

Я говорю:

Никак Бор?

А Берклий:

Нет, неон.?

Гадолиний мы, гадолиний, кто бы это был. Берклий тем временем в углу с Галлий, рука на таллий, и литий ей что-то про Франций, старый плутоний, а она ему на шею висмут. Вдруг слышим опять:

Аурум! Аурум!

Выходим, смотрим — бнжит Бло, а за ним соседский кобальт Аргон и гафний, гафний на него. Догнал он Бора и как его уксус за мышьяк, где наши рубидии лежали. Наш Бор — парень — железо, не уступает:

Сурьма, — кричит, — свинец, празеодим проклятый!