Третья книга

таким образом, становилось неким подобием самой жизни, и как жизнь некой постоянно возрастающей властью, пока, наконец, не столкнулись друг с другом накопленный опыт и те древнейшие основные заблуждения, то и другое уже как жизнь, как власть, то и другое в одном и том же человеке. Мыслитель: нынче это есть существо, в котором влечение к истине и те жизнеохранительные заблуждения бьются своим первым боем, коль скоро и стремление к истине доказало себя как некую жизнеохранительную власть. По сравнению с важностью этой борьбы все прочее безразлично: здесь поставлен последний вопрос об условии жизни и сделана первая попытка ответить на этот вопрос с помощью эксперимента. В какой мере истина поддается органическому усвоению? – вот в чем вопрос, вот в чем эксперимент.

111. Происхождение логического

Откуда в человеческой голове возникла логика?
Логика — философская дисциплина и нормативная наука о законах, формах и приёмах интеллектуальной деятельности.
 
 
 
  Наверное, из нелогики (Unlogik), царство которой первоначально должно было быть огромным. Но бесчисленное множество существ, умозаключающих иначе, чем умозаключаем теперь мы, погибло: это могло бы даже в большей степени отвечать действительности! Кто, например, недостаточно часто умел находить одинаковое в отношении пищи или враждебных ему зверей, кто, стало быть, слишком медленно обобщал, слишком осторожничал в обобщении, тот имел меньше шансов на дальнейшую жизнь, чем кто-либо, который во всем схожем тотчас же отгадывал одинаковость. Но преобладающая склонность обращаться со схожим, как с одинаковым, нелогичная склонность – ибо на деле не существует ничего одинакового, — заложила впервые всю основу логики. Равным образом для возникновения столь необходимого для логики понятия субстанции,
Субстанция — то, что существует автономно, само по себе, в отличие от акциденций, существующих в другом и через другое.
 
 
 
  хотя ему в самом строгом смысле не соответствует ничего действительного, понадобилось в течение длительного времени не видеть и не воспринимать изменчивого характера вещей; недостаточно зоркие существа обладали преимуществом над теми, кто видел все в потоке. Сама по себе всякая высокая степень осторожности в умозаключениях, всякая скептическая склонность есть уже большая опасность для жизни. Ни одно живое существо не уцелело бы, не будь в нем чрезвычайно сильно развита противоположная склонность – скорее утверждать, чем приостанавливать суждение, скорее заблуждаться и измышлять, чем выжидать, скорее соглашаться, чем отрицать, скорее осуждать чем быть справедливым. – Протекание логических мыслей и умозаключений в нашем теперешнем мозгу соответствует процессу и борьбе влечений, которые в отдельности и сами по себе — исключительно не логичны и не справедливы; мы узнаем обыкновенно лишь результат борьбы: столь быстро и столь скрытно разыгрывается в нас нынче этот древнейший механизм.

112. Причина и следствие

Мы называем это объяснением, но это – описание: то, что отличает нас от более древних ступеней познания и науки. Мы описываем лучше, а объяснения наши столь же никчемны, как и у всех прежних людей. Мы открыли многократную последовательность там, где наивный человек и исследователь, принадлежащий к более древним культурам, видел лишь двоякое, причину и следствие, как было принято говорить; мы довели до совершенства образ становления, но не вышли за рамки самого образа. Во всяком случае, ряд причин предстает нам в гораздо более законченном виде; мы заключаем: вот это должно сначала произойти, дабы воспоследовало вон то, — но при этом мы не понимаем ровным счетом ничего. Качество, например, при каждом химическом соединении по-прежнему выглядит чудом, как и всякое поступательное движение; никто еще толком не объяснил толчка. Да и как могли бы мы объяс-

Страницы   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26

Герман Ашкинази. Ироническая ретроскопия

Продолжение Назад

Через несколько минут секретарша директора вызвала меня на очную ставку.
Директор был заметно возбужден, и, похоже, обстоятельства дела, а главное, кто виновник этого безобразия, для него уже были ясны.
Стукнув своим огромным кулачищем-волосатой гирей, как подсмеивался заводской люд, по зеленому сукну сталинского стола, директор на самых повышенных тонах сообщил, что он думает о новоиспеченной лаборатории и ее заведующем. Начальник охраны с видимым облегчением укоризнено кивал.
Перебивать было бесполезно. Подождав, пока директор выдохнется, я озадачено спросил:

— Зачем моим сотрудникам взламывать дверь, если у всех есть ключи?

Директор перевел взгляд на охранника.

— Для отвода глаз, — быстро разъяснил отставной чекист.

Директор снова уставился на меня.

— Но зачем это делать ночью? — удивленно спросил я.
— Чтобы не спугнули, — снисходительно пояснил многоопытный вохровец.

Крыть было нечем. Директор готовился к заключительному вердикту.
Но вдруг, в мешанине бестолковых растрепанных мыслей появилась, как показалось, стоящая, и я с ходу решил ее реализовать.

— Виктор Антонович, — как можно спокойней обратился я к директору, — в медицинском шкафу рядом стояли две бутыли. В одну мы собирали спирт после промывки кремниевых пластин, а в другой был чистый ректификат.
— Ну и что? — недоуменно спросил директор.
— Так вот, — продолжил я, — на бутылке с отходами было так и написано отходы спирта, а на емкости с чистым спиртом химическая формула – C₂H₅OH. Украли отходы спирта, а чистый не взяли. Преступник, похоже, не знал химии.
— Что же из этого следует? — начал терять терпение, сбитый с толку директор.
— А то, что в моей лаборатории сейчас только семь инженеров. У всех высшее образование. В химии разбираются превосходно, — последовал торжествующий финал.

После соответствующего вливания, сделанного несчастному охраннику, директор попросил меня остаться и справился о возможных последствиях для здоровья воров дегустации бывшего в употреблении спирта.
Я его успокоил, что максимум их ждет расстройство желудка, и злорадно пожелал им этого позорного завершения преступления.

Оставь надежду всяк сюда входящий…

Историю КПСС нам читала доцент М., красивая женщина с ярко-красной помадой на губах и хриплым от неумеренного курения голосом. Лектором она была отменным, читала увлеченно. В стране была хрущёвская оттепель, сталинский Краткий курс истории ВКП(б) был отменён, а новый учебник ещё не свёрстан.
Я не разделял её увлечения, конспектировал наспех и, в основном, занимался нанесением на картонную обложку общей тетради изречений на латинском и других языках с обязательным переводом на русский. Раз в неделю, в перерыве между лекциями, М. собирала наши конспекты и наскоро проверяла наличие в них хоть какого-то рукописного текста. Делалось это скорее для острастки, и со временем стало рутинным действом.
Однажды, после очередной проверки она попросила меня задержаться. Когда аудитория опустела, М. ткнула пальцем в обложку моей тетради и спросила, что сие означает. Слегка снисходительно ответил, что это древнеримские и средневековые хрестоматийные сентенции.