Третья книга

Подобные ложные верования, передававшиеся все дальше и дальше по наследству и, наконец, ставшие почти родовой основой человека, суть, например, следующие: существуют постоянные вещи; существуют одинаковые вещи; существуют вещи, вещества, тела; вещь есть то, чем она кажется; наша воля свободна; то, что хорошо для меня, хорошо и в себе и для себя. Лишь гораздо прозже выступили отрицатели и скептики таких положений, — лишь голраздо позже выступила истина, как бессильнейшая форма познания. Казалось, что с нею жить невозможно, наш организм был устроен в противоположность ей; все его высшие функции, восприятия органов чувств и вообще всякого рода ощущения действовали в контакте с теми испокон веков усвоенными основными заблуждениями. Более того: положения эти стали даже нормами познания, сообразно которым отмерялось истинное и ложное – вплоть до отвлеченнейших областей чистой логики. Итак: способность познания лежит не в степени его истинности, а в его старости, его органической усвоенности, его свойстве быть условием жизни. Где жизнь и познание казались протиоречащими друг другу, там никогда ничто не оспаривалось всерьез; там отрицание и сомнение считались безумием. Те исключительные мыслители, которые, подобно элеатам,
Элеаты — древнегреческая философская школа раннего периода, существовавшая в конце VI − первой половине V веков BC, в городе Элее, в Великой Греции.
 
 
 
  хоть и устанавливали противоречия в естественных заблуждениях и упорно настаивали на этом, все-таки верили в то, что и с этой противоположностью можно жить: он выдумали мудреца как человека, не подверженного никаким изменениям, безличного, универсального в своем созерцании, который есть одновременно одно и все и наделен особой способностью для этого вывернутого наизнанку познания; они полагали, что их познание есть в то же время принцип жизни. Но чтобы утверждать все это, они должны были обманывать себя по части собственного своего состояния: им приходилось измышлять себе безличность и постоянство без перемен, недооценивать сущность познающего, отрицать силу влечений в познании и вообще понимать разум как совершенно свободную, из себя самой возникающую активность; они закрывали глаза на то, что и им удалось прийти к своим положениям, противореча расхожему мнению или стремясь к покою, к единоличному обладанию, к господству. С дальнейшим утончением честности и скепсиса невозможным стало, наконец, существование и этих людей; их жизнь и суждения равным образом оказались зависимыми от древнейших влечений и основных заблуждений всякого чувственно воспринимаемого бытия. – Эта более рафинированная честность и скепсис возникали повсюду, где два противоположных положения отказывались применимыми к жизни, поскольку оба уживались с основными заблуждениями, и где, стало быть, можно было спорить о большей или меньшей степени их полезности для жизни; равным образом повсюду, где новые положения хоть и не оказывались для жизни полезными, но, по крайней мере, не причиняли ей вреда, будучи обнаружениями склонности к интеллектуальным играм, невинными и блаженными, подобно всяческим играм. Постепенно человеческий мозг наполнялся такими суждениями и убеждениями; в этом клубке возникало брожение, борьба и жажда власти. Не только польза и удовольствие, но и всякий род влечения принимал участие в борьбе за истины; интеллектуальная борьба стала занятием, увлечением, призванием, долгом, достоинством – познавание и стремление к истинному заняли, наконец, особое место в ряду прочих потребностей. Отныне не только вера и убеждение. Но и испытание, отрицание, недоверие, противоречие стали властью; все злые инстинкты были подчинены познанию и поставлены ему на службу, отполированные под  что-то  дозволенное,  почтенное,  полезное  и, наконец, визуально невинное и доброе. Познание,

Страницы   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25

Герман Ашкинази. Ироническая ретроскопия

Продолжение Назад

Пользоваться изделием #2, что нюхать цветы в изделии #1

Впрочем, СПИД тогда был неизвестен, и народ старался обходиться без изделия #2, что, вообщем, не приводило к существенному увеличению рождаемости. Зато увеличилось количество абортов, несмотря на то, что снятие запрета на них планировали компенсировать увеличением выпуска неладно скроенных, но крепко сшитых врагов детей. Вот как раз прочности данного изделия и посвящена нижеследующая история.
Произошла она в редакции Таллиннской газеты Советская Эстония в начале 70-х прошлого столетия, когда там какое-то время работал Сергей Довлатов. Неизвестно по какой причине в редакционной курилке мужики начали спорить о прочностных свойсвах отечественного изделия. Как всегда мнения разделились. Опытные пользователи доказывали, что советские презервативы самые прочные в мире, другие, не менее опытные, подвергали это сомнению. Серёжа, молча улыбаясь, слушал дискуссию и вдруг предложил на спор проверить прочность изделия путем заполнения его ведром воды. При этом он выставил червонец в пользу позитивного результата. Тут даже патриоты засомневались, однако желающих принять вызов не оказалось. Подозреваю, что Довлатов имел некоторый опыт и проделывал это не раз. На свою беду в курилку затесался тогдашний замредактора Борис Нейфах, человек в возрасте, в меру либеральный и весьма деликатный. Войдя в курс дискуссии и узнав условия пари, он с несвойственным ему азартом принял вызов Довлатова, категорически утверждая, что это изделие даже и трети ведра не выдержит. Он попросил своих молодых коллег сходить в ближайшую аптеку за опытными образцами, объяснив, что в его почтенном возрасте покупать эти предметы неприлично. Журналисты, предвкушая потеху и дармовую выпивку, охотно выполнили заказ. Изделия тогда продавали в упаковке парами. Нейфах оторвал один презерватив и протянул Довлатову, а второй машинально сунул в нагрудный карман пиджака.
Не буду утомлять читателей описанием технологии заполнения изделия водой. Скажу только, что при этом использовались графин, граненые маленковские стаканы для точного измерения жидкости и воронка из редакционного буфета. Изделие выдержало напор десяти литров воды. Нейфах был посрамлен и с достоиством выложил десятку. Присутствовавшие при споре шумно отметили победу Довлатова в буфете. Однако, на этом невезение Нейфаха не кончилось. Через какое-то время жена решает отдать в химчистку пиджак и находит оставшийся презерватив. На резонный вопрос, где первый, она слышит в ответ какой-то бред о споре и десяти литрах воды, которые якобы способен вместить отечественный рекордсмен резиновой промышленности. Читателей, и особенно читательниц, прошу напрячь воображение и представить себя на месте обманутой в лучших чувствах женщины, с которой коварный муж прожил много лет, не давая повода для ревности.
Чем у него с женой закончилась разборка не знает никто, но только после этого Нейфах стал разговаривать с Довлатовым сухо и общаться только официально.

Заводской детектив

История эта приключилась в году эдак 1966, когда я — молодой специалист без году неделя — был назначен заведующим лабораторией. Через месяц после назначения в моей лаборатории взломали дверь и украли большую, литра на два, бутыль с этиловым спиртом.
Кража произошла похоже ночью, так как взлом был обнаружен мною первым, когда ранним утром пришагал на работу. О такого рода происшествиях было принято докладывать начальнику охраны завода, что я незамедлительно сделал.
Начальник охраны через пару часов в общей сводке происшествий по заводу, случившихся минувшей ночью, доложил директору и об этом эпизоде, добавив от себя, что через его охрану мышь не проскочит, и, скорее всего, грабеж совершили сотрудники моей же лаборатории.
Директор был человек брутальный, сталинской выучки. Трудящиеся его уважали. Заводская администрация откровенно побаивалась. Начальник охраны был трусоват, так что другой версии от него и не следовало ожидать.