Вторая книга

107. Наша последняя благодарность искусству

Если бы мы не одобряли искусств и не изобрели подобного культа недействительного, то сознание всеобщей недействительности и лживости, внушаемое нам теперь наукой, — сознание о мираже и заблуждении, как условии всего познаваемого и воспринимаемого бытия, — было бы совершенно невыносимым. Честность привела бы нас к отвращению и самоубийству. Но вот честности нашей противостоит неприятель, помогающий нам увернуться от таких выводов: искусство, как добрая воля к иллюзии… Мы не всегда препятствуем нашему глазу закруглять, уплотнять до конца: и тогда то, что мы несем через поток бывания, не выглядит уже извечным несовершенством, — тогда мы мним, что несем Богиню, и по-детски гордимся этим служением. Как эстетический феномен, наше существование все еще сносно для нас, и искусством даны нам глаза и руки и прежде всего чистая совесть для того, чтобы мы смогли из самих себя сотворить такой феномен. Нам следует время от времени отдыхать от самих себя, вглядываясь в себя извне и сверху, из артистической дали, смеясь над собою или плача над собою: мы должны открыть того героя и вместе того дурня, который притаился в нашей страсти к познанию; мы должны время от времени веселиться нашей глупости, дабы остаться веселыми и в нашей мудрости! И именно потому что мы, в конце концов, тяжелые и серьезные люди, и больше гири, чем люди, то ничто не доставляет нам такого удовольствия, как дурацкий колпак: он нужен нам для нас самих – всем нам потребно озорное, порхающее, танцующее, насмешливое, ребячливое и блаженное искусство, дабы не лишиться той свободы над вещами, которой требует от нас наш идеал. Для нас это было бы рецидивом – с нашей раздражительной честностью вполне уткнуться в мораль и ради тех сверхстрогих требований, которые мы в ней ставим себе, стать вполне добродетельными чудищами и чучелами. Мы должны смочь встать и над моралью, и не только стоять с трусливой одеревенелостью человека, страшащегося каждое мгновение соскользнуть с нее и упасть, но и парить над нею и играть! Как бы смогли мы для этого обойтись без искусства, без того, чтобы не валять дурака? – И покуда вы хоть как-то еще стыдитесь самих себя, вы еще не принадлежите к нам!

Страницы   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23

Однажды…
Из жизни выдающихся ученых…

Окончание Назад

Один американский ученый пришел в Копенгагене в лабораторию Нильса Бора и с удивлением заметил над его столом подкову, крепко прибитую к стене.

— Неужели Вы верите, что подкова приносит удачу, профессор? — спросил американец. — Как ученый, Вы…
— Что Вы, друг! — улыбаясь, ответил Бор. — Как можно верить в такую чушь? Но мне говорили, что подкова приносит удачу, независимо от того, верите вы в это или нет.

Текст публикуется по НТУУ КПИ

Герман Ашкинази. Ироническая ретроскопия

Персонажами нижеследующих историй являются как знаменитости — писатель Сергей Довлатов и российский бард Александр Вертинский, генералиссимус Иосиф Сталин и маршал Георгий Жуков, нобелевские лауреаты физики Жорес Алферов и Петр Капица, артисты Борис и Василий Ливановы, и др., — так и малоизвестные и широко неизвестные люди.
В литературе, как и в жизни, привлекательней вымысел, похожий на правду, чем наоборот. Тем не менее, автор ручается за достоверность описанных здесь событий, участником или свидетелем которых он был, либо о них ему рассказали в разное время их непосредственные участники, люди почтенные и знаменитые в прошлом, или ставшие известными относительно недавно.

Жванецкий и баня
Изделие #2
Заводской детектив
Оставь надежду всяк сюда входящий…
Разгибай
Летчик и подводник

Жванецкий и баня

С Михал Михаловичем мы познакомились и даже перешли на ты в конце 70-х прошлого века во всесоюзной школе физиков-твердотельщиков, к которой он, понятное дело, имел косвенное отношение.
Организатором школы был Ленинградский физтех, а её участниками — несколько сотен ведущих специалистов страны Советов в области твердотельной электроники. Школа действовала традиционно зимой. Для этого арендовался на пару недель, пустовавший в это время года дом отдыха, расположенный, как правило, в живописном месте Ленинградской области на берегу реки, так что школяры могли сочетать плодотворные научные дискуссии с прогулками по заснеженым лесным тропинкам.
Культоргом школы был молодой доктор наук, имевший многочисленных друзей среди ленинградской богемы. Посему, каждый день мы были обепечены первоклассной культурной программой. Гости были именитые: рано ушедший из жизни талантливый поэт — пародист Александр Иванов, любимый научной интеллигенцией артист Сергей Юрский, тогда еще начинающий писатель-сатирик Михаил Мишин, Ленинградский Театр Комедии (Акимовский театр) в основном составе…
Выступать перед физической элитой было тогда престижно, и лирики делали это охотно за минимальное вознаграждение. Артисты были раскованы, позволяли себе в выступлениях нарушать строгие цензурные рамки. Атмосфера была непринужденная и очень доверительная.
После концерта оргкомитет приглашал мастеров на импровизированный фуршет для узкого круга, где подавали только одно блюдо и один напиток, правда, в неограниченном количестве — винегрет и спирт высшей очистки.
Впрочем, это не смущало гостей, и очень скоро, соревнуясь в остроумии и знании анекдотов, физики и лирики начинали брататься.
Где-то в средине школьного срока заехал Жванецкий. После трехчасового выступления перед благодарной научной общественностью он остался на фуршет.
После нескольких приемов разведенного спирта Михаил Михайлович размяк и прочел свою знаменитую Одесскую свадьбу, почему-то не предназначенную в то время для показа в широкой аудитории. В течении получаса у слушателей от непрерывного хохота буквально перехватывало дыхание и начиналась икота.
Наутро, Жванецкого уговорили остаться и попариться в еще более узком составе в финско-русской бане на  берегу  заледеневшей  лесной речки. Выяснилось, что