Пятая книга. Мы, бесстрашные

по существу, — взгляд мой все больше и больше изощрялся в той труднейшей и коварнейшей форме обратного заключения, в которой делается большинство ошибок, — обратного заключения от творения к творцу, от деяния к его виновнику, от идеала к тому, кому он нужен, от всякого образа мыслей и оценок к командующей из-за кулис потребности. – По отношению ко всем эстетическим ценностям пользуюсь я теперь следующим основным различением: я спрашиваю в каждом отдельном случае:

Стал ли тут творческим голод или избыток?

Казалось бы, поначалу можно было в большей степени рекомендовать другое различение – оно гораздо очевиднее, — именно, является ли причиною творчества стремление к фиксации, увековечению, к бытию или же, напротив, стремление к разрушению, к изменению, к новому, к будущему, к становлению. Но при более глубоком рассмотрении оба рода стремления оказываются все еще двусмысленными и вполне укладываются в вышеприведенную и, как мне кажется, более предпочтительную схему. Стремление к разрушению, изменению, становлению может быть выражением изобилующей, чреватой будущим силы (моя terminus¹ для этого, как известно, есть слово дионисический), но оно может быть также ненавистью неудачника, лишенца, горемыки, который разрушает, должен разрушать, ибо его возмущает и раздражает существующее, даже все существование, все бытие – вглядитесь, чтобы понять этот аффект, в наших анархистов. Воля к увековечению равным образом требует двоякой интерпретации. Во-первых, она может исходить из благодарности и любви: искусство, имеющее такое происхождение, будет всегда искусством апофеоза
Апофеоз — обожествление, прославление, возвеличение какого-либо лица, события или явления.
 
 
 
  – дифирамбическим,
Дифирамб — жанр древнегреческой хоровой лирики, дионисийский гимн; в общелексическом значении — экстатическая песня в возвышенном стиле.
 
 
 
  быть может, у Рубенса,
Питер Пауль Рубенс — нидерландский живописец и рисовальщик, один из основоположников и главных представителей искусства барокко, дипломат, коллекционер.
 
 
 
 
  блаженно-насмешливым у Хафиза,
Хафиз Ширази — персидский поэт и суфийский шейх.
 
 
 
  светлым и благосклонным у Гете и осеняющим все вещи гомеровским светом и славой. Но она может быть и тиранической волей какого-нибудь неисцелимого страдальца, борца, мученика, который хотел бы проштемпелевать принудительным и общим для всех законом свое самое личное, самое сокровенное, самое узкое, действительную идиосинкразию своего страдания, и который словно бы мстит всем вещам, накладывая на них, впихивая в них, вжигая в них свой образ, образ своей пытки. Последнее есть романтический пессимизм в наиболее выразительной его форме, будь это шопегнауэровская философия воли или вагнеровская музыка; романтический пессимизм, последнее великое событие в судьбе нашей культуры. (Что мог бы существовать еще и совсем иной пессимизм, классический. – это предчувствие и провидение принадлежит мне, как нечто неотделимое от меня, как мое propriium и ipsissimum²; разве что слово классический противно моим ушам, слишком уж оно истаскано, округлено, обезображено. Тот пессимизм будущего – ибо он грядет! я вижу его приближение! – я называю дионисическим пессимизмом.)

371. Мы, непонятные

Жаловались ли мы когда-нибудь на то, что мы превратно истолкованы, неузнаны, перепутаны, оклеветаны, недослышаны и прослышаны? Именно таков наш жребий — о, надолго еще! скажем, чтобы быть скромными. До 1901, — таково же и наше отличие; мы недостаточно уважали бы самих себя, если бы желали иного. Нас путают – стало быть, мы сами растем, непрерывно меняемся, сдираем с себя старую кору, мы с каждой весной сбрасываем еще с себя кожу, мы становимся все более юными, более будущими, более высокими, более крепкими, мы все мощнее пускаем наши корни в глубину  –  во зло,  –  и в  то же время все с

¹ Граница (лат.). — Ред. ТЧК.
² Собственный и самый (лат.). — Ред. ТЧК.

Страницы   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   
            17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33

Seva Novgorodsev. Кстати, об Элвисе Пресли и его плотном питании

Продолжение Назад

Действительно, семья Пресли жила в бедном негритянском районе города Тупело, штат Миссисипи, и принадлежала к категории, которую сами же негры окрестили хлёстким выражением white trash (белые отбросы). Мол, мы — понятно, малообразованные внуки рабов, жертвы дискриминации, а что же эти-то?
Двоюродная бабка Элвиса, Анни, поведала, что в послевоенные годы семья жила на подножном корму, питаясь зеленью и картошкой. Мясо добывали в соседнем лесу, стреляли из мелкашки белок и опоссумов, водившихся в изобилии.
Ошкуренную и выпотрошенную белку валяли в муке с солью и обжаривали в кипящем масле. Если когда-нибудь попробуете этот рецепт, увидите — порция получается небольшая.
После переезда в Мемфис, штат Теннесси, Элвис недолго шофёрствовал, покуда с ним не случилось то, что случилось: к 1956 он стал богат и знаменит. Настало, как говорится, время откусываться за полуголодные годы.
Мать Элвиса, к тому времени уже изрядно раздобревшая, с любовью жарила сыну огромные, истекающие жиром котлеты, калорий этак на 500 каждая, или готовила его любимые желейные сэндвичи.
При случае тоже можете попробовать. Рецепт такой: два больших куска белого хлеба поджарить в тостере, один кусок толсто намазать клубничным повидлом, другой — арахисовым маслом. Слепить и ещё раз с двух сторон обжарить на сковородке. Вкусно, питательно, хотя и не очень полезно.
Разбогатев, Элвис обзавёлся поместьем Грейсленд (сейчас это музей), нанял повариху, которая, кстати, до сих пор живёт в подаренном ей доме и отлично помнит — что и когда она готовила Мастеру Элвису. А он любил котлеты в булке и сложно-сочинённые, многоэтажные сэндвичи. Всё это удобно было есть руками, и Элвис как-то с детства привык обходиться без вилки и ножа.
Конечно, потом была служба в армии, в Западной Германии, и еда по уставу, с приборами — но душа стрелка-танкиста не лежала к изысканным застольным манерам. Как Гекльберри Финн из книжек Марка Твена, он предпочитал заправлять еду в рот пальцами.
Элвис любил свой дом — в нём ему было вольготно и приватно. Повариху он мог разбудить хоть в три часа ночи и попросить любимых котлеток. В ресторанах-кафе, на людях, Элвис чувствовал себя неуютно, стараясь их избегать. У себя на кухне, с мамой, ему было лучше всего. Но вот мать умерла.
Постепенно из рок-н-ролльного бунтаря он превращался в тучного заслуженного артиста, исполнителя душещипательных песен.
Его личная жизнь дала трещину. Элвис Пресли, любимец женщин планеты, был очень одинок. Когда четверо Beatles пришли к нему в гости, они застали такую картину: Элвис смотрел телевизор без звука и с отсутствующим лицом щипал струны бас-гитары.
Знали, что его врач, Никопулос, щедрой рукой прописывал Элвису успокаивающие, возбуждающие, стимулирующие и прочие лекарства, от которых пищеварение Пресли постепенно пришло в упадок. У него начала нарушаться обратная связь, существующая в каждом здоровом организме, при которой человек понимает, что он наелся и больше ему уже не надо.
Элвис продолжал жевать механически, набивая желудок всё новыми и новыми тысячами калорий. Вечером не заснуть, утром не проснуться.
Вставал Элвис после обеда (ну, речь, конечно, идёт о последних его годах). В пять часов в постель подавали завтрак: полдюжины яиц, хорошо прожаренных на сливочном масле, полкило ветчинных шкварок, полкило сосисек, две пачки любимых толстых молочных бисквитов, всего этак на 5000 калорий. К полночи аппетит снова разыгрывался.
Тут уж Элвис мог и в ресторан пойти, или даже слетать в соседний Денвер, в отличную бутербродную. Был там у него любимый сэндвич под названием Fool’s Gold, т.е. Золото глупца, приготовленный с поистине американским размахом — полметра длиной, в несколько ярусов. В него помещалась банка варенья, банка арахисового масла, полкило шкварок из бекона — ну, там, сыр, холодная индейка и прочее — в общей сложности на 42 тысячи калорий. Когда кушать хотелось, скушивал два.