Пятая книга. Мы, бесстрашные

ее любовь оказывается верою: у женщины нет другой веры. – Мужчина, любящий женщину, хочет от нее именно этой любви и, стало быть, в своей любви диаметрально противоположен предпосылке женской любви; допустив же, что возможны и такие мужчины, которым, с их стороны, не чуждо стремление к совершенной готовности отдаться, то – какие же это мужчины! Мужчина, который любит, как женщина, становится от этого рабом; женщина же, которая любит, как женщина, становится от этого более совершенной женщиной… Страсть женщины, в своем безусловном отказе от собственных прав, предполагает как раз отсутствие подобного пафоса, подобной готовности к отказу на другой стороне: ибо откажись оба из любви от самих себя, из этого вышло бы – уж я и не знаю что: должно быть, какой-то вакуум? – Женщина хочет быть взятой, принятой, как владение, хочет раствориться в понятии владение, быть обладаемой, стало быть, хочет кого-то, кто берет, кто не дает самого себя и не отдает, кто, напротив, должен богатеть собою – через прирост силы, счастья, веры, в качестве чего и отдает ему себя женщина. Женщина предоставляет себя, мужчина приобретает – я думаю, эту природную противоположность не устранят никакие общественные договоры, ни самые благие стремления к справедливости, сколь бы ни было желательно, чтобы черствость, ужасность, загадочность, безнравственность этого антагонизма не торчали вечно перед глазами. Ибо любовь, помысленная во всей цельности, величии и полноте, есть при рода и, как природа, нечто на веки вечные безнравственное. — Верность, таким образом, заключена в самой женской любви, она вытекает уже из ее определения; у мужчины она с легкостью может возникнуть вследствие его любви, скажем, как благодарность или как идиосинкразия вкуса и так называемое избирательное сродство, но она не принадлежит к сущности его любви – не принадлежит в такой степени, что можно было бы почти с некоторым правом говорить о полной противоположности между любовью и верностью у мужчины: его любовь есть как раз желание обладать, а не отказ и преданность: но желание обладать кончается всякий раз с самим обладанием… Фактически любовь мужчины, который редко и поздно сознается себе в этом обладании, продолжается за счет его более утонченной и более подозрительной жаждя обладания; оттого возможно даже, что она еще возрастет после того, как женщина отдаст ему себя, — ему не легко отдаться мысли, что женщине нечего больше ему отдать.

364. Отшельник говорит

Искусство общаться с людьми покоится, по сути дела, на ловком умении (предполагающем долгую подготовку) воспринимать и принимать еду, к кухне которой не питаешь никакого доверия. Если допустить, что подходишь к столу с волчьим голодом, дела идут как нельзя легче (самое дурное общество не лишает тебя чувств, как говорит Мефистофель);
Мефистофель — образ духа зла в мифологии эпохи Возрождения Северной Европы.
 
 
 
 
  но он мигом улетучивается, этот волчий голод, едва начинаешь его утолять! Ах, как трудно перевариваются ближние! Первый принцип: мобилизовать все свое мужество, как при каком-либо несчастье, храбро приступить к делу, дивясь при этом самому себе, прикусить зубами свое отвращение, заглотать чувство тошноты. Второй принцип: исправлять своего ближнего, скажем, расхваливая егно так, чтобы он начал потеть своим счастьем; или, ухватясь за кончик его хороших или интересных свойств, тащить за него, покуда не вытащишь всю добродетель и не спрячешь ближнего в ее складках, Третий принцип: самогипноз. Фиксировать свой объект общения, как какую-нибудь стеклянную пуговицу, покуда не перестанешь ощущать при этом удовольствие и неудовольствие и не уснешь незаметным для себя образом, оцепенев в какой-нибудь позе: домашнее средство, вдоволь испробованное на женах и друзьях, расхвалено как незаменимейшее средство, но не сформулировано еще научным образом. Его популярное название – терпение.

Страницы   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   
            17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33

Из Геннадия Аминова

Продолжение Назад

А та свое гнет:

А и пусть! – говорит. – Буду дедом-трансвеститом. Нет, что-то не так как-то звучит, непразднично… Надо бы к народу поближе. Как там в народе дедов зовут? Мазай? Не, не то… Щукарь? Тоже как-то… Бр-р, что-то, душенька, морозно у нас в полатях… Во, точно! Мороз! Буду Дедом Морозом! А для пущего приколу бороду сделаю белой!

Царевна аж глаза закатила до самого затылка.

Как ты не поймешь, – поясняет царица, – Новый год, борода белая, потому что кругом снег, дурочка!

А которые под дверью подслушивали, как всегда недоподслушали толком, и побежали по дворам да губерниям страшную весть разносить: мол, придет на Новый год Дед Мороз с белой бородой, а с ним Снегурочка. Плохо через замочные скважины слыхать-то, вот они и услышали вместо снег, дурочка снегурочка. Ну, надо сказать, что не так все страшно оказалось: когда царица с царевной вырядились да на Новый год перед народом показались, все так хохотали, что традиция быстро прижилась, и с тех пор кто только не наряжается в Деда Мороза и Снегурочку – и царицы, и трансвеститы, и простые работники театров.
Теперь перемещаемся поближе во времени, в прошлый век. Один советский царь как-то спросил подвернувшего подданного:

Слющ, а какой у нас гэлавный новогодний пэлод?

А надо сказать, что тогда еще до кукурузы как до главного плода дело не дошло. Да и ни до какого не дошло. Ну вот не было главного плода. Салат оливье в тазике как главное яство уже нарисовался, а какого-нибудь фрукта завести не додумались. Наверное, потому что с фруктами, как и с другими продуктами, включая колоски, туговато было. Подданный так обтрухался, что хотел ляпнуть пшенка, но вовремя вспомнил, что это из породы зерновых, кажется, но точно не из плодов.

Нэ знаещь, – сказал царь. – Как братским народам из теплих стран помогать знаещь, а пэлод нэ знаещь…?

И следующую партию коммунистического учения этот подданный продал братскому теплому народу уже не за идею и верность, а за мандарины. Но то ли учение было не слишком дорогостоящим, то ли теплый народ попался скряжный, а только досталось каждому жителю нашей страны по одному всего мандарину, редко кто два перехватывал. Но тем ценней каждый пэлод! Тем более, что если его сверху чистить, то он при определенном раскладе похож на звезду, не совсем пятиконечную, но вполне социалистическую. Кто постарше, не дадут соврать: мандарин долго был одним из главных символов нового года.