Третья книга

пользу во-первых, во-вторых и в-третьих, — это и служит высшим масштабом при оценке каждой в отдельности. Моралью каждый приписывает себе ценность. Поскольку условия сохранения одной общины весьма отличались от условий сохранения другой, то существовали весьма различные морали, и с точки зрения предстоящих еще существенных преобразований стад и общин, государств и обществ можно решиться на пророчество, что впереди предстоят еще весьма различные морали. Моральность есть стадный инстинкт
Стадный инстинкт — это механизм, лежащий в основе инстинкта самосохранения, применимый в равной степени как к людям, так и к животным.
 
 
 
  в отдельном человеке.

117. Стадные угрызения совести

В наиболее продолжительные и отдаленные эпохи человечества были совершенно иные угрызения совести, чем сегодня. Нынче чувствуют себя ответственными лишь за то, чего хотят и что делают, и гордятся про себя: все наши учителя права исходят из этого самоощущения и удовлетворенности отдельного человека, как если бы отсюда издревле и бил источник права. Но на протяжении длительнейшего периода жизни человечества ни что не внушало большего страха, чем чувство самоизоляции. Быть одному, чувствовать в одиночку, не повиноваться, не повелевать, представлять собою индивид
Индивид — человек.
 
 
 
  – это было тогда не удовольствием, а карой; к индивиду приговаривались. Свобода мысли считалась сплошным неудобством. В то время как мы воспринимаем закон и порядок как принуждение и ущерб, прежде воспринимали эгоизм как нечто мучительное, как действительное бедствие. Быть самим собой, мерить самого себя на свой аршин – тогда это противоречило вкусу. Склонность к этому, возможно, сочли бы безумием, ибо с одиночеством были связаны всякие беды и всякий страх. Тогда свободная воля
Свобода воли — способность человека без принуждения делать выбор между возможными способами действий.
 
 
 
  тесно соседствовала с нечистой совестью, и чем несвободнее действовали, чем более выговаривался в поступках стадный инстинкт, а не личное чувство, — тем моральнее оценивали себя. Все, что наносило вред стаду, безразлично, случалось ли это по воле или против воли отдельной особи, причиняло тогда ей угрызения совести – да еще и ее соседу, даже всему стаду! – Мы в подавляющем большинстве прошли по этой части новую выучку.

118. Благоволение

Добродетельно ли это, когда одна клетка превращается в функцию другой; более сильной клетки? Она должна сделать это. И не является ли злом со стороны более сильно то, что она ассимилирует слабую? Она также должна сделать это; таким образом, ей это необходимо, поскольку она стремится к обильному пополнению и хочет регенерировать себя. Сообразно этому в благоволении следует различать склонность к усвоению и склонность к подчинению, в зависимости от того, испытывает ли благоволение более сильный или более слабый. Радость и желание соединены в более сильном, который хочет превратить нечто в свою функцию; в более слабом, который тщится стать функцией, соединены радость и желание быть желанным. – Сострадание, по сути дела, есть первое – некое приятное возбуждение склонности к усвоению при виде более слабого; при этом следует еще помнить, что сильный и слабый суть относительные понятия.

119. Никакого альтруизма!

Я подмечаю во многих людях избыточную силу и удовольствие от желания быть функцией; они проталкиваются туда именно и имеют тончайший нюх на все те места, где как раз им и удалось бы быть функцией. Сюда принадлежат женщины, превращающиеся в ту функцию мужа, которая слабо развита в нем самом, и становящиеся, таким образом, его кошельком, или его расчетливостью, или его светскостью. Такие существа лучше всего сохраняют самих себя, когда включаются в чужой организм; если им это не удается, они становятся злобными, раздражительными и пожирают сами себя.

Страницы   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25

Герман Ашкинази. Ироническая ретроскопия

Продолжение Назад

щий объявляет исполнение русской народной песни Тумбалалайка. Я не помню текста этой песни, но запомнил припев:

Тумбала, тумбала, тумбалалайка,
Тумбала,тумбала, тумба ла ла.
Поёт балалайка где-то в Клондайке
Русская песня на чужой стороне.

Понятно, что такой безаппеляционный плагиат нас задел и ещё раз напомнил о наличии в братской семье народов Советкого Союза элементарного антисемитизма, отказывающем музыкальному народу в праве на авторство собственных песен.
После распада СССР справедливость в конечном счете восторжествовала. Кобзон, Шифрин, ансамбль Турецкого и другие певцы еврейской и нееврейской национальности начали довольно часто исполнять песню на радио и телевидении. Причем в оригинале, на идиш. Были выпущены пластинки с песнями неподражаемых сестёр Берри, едва ли не впервые открывшие советским любителям народных песен ещё в 1959 во время своих единственных гастролей в СССР, что Бублички, Купите папиросы, Тумбалалайка — это еврейские песни, в оригинале созданные еврейскими авторами.
Хотел на этом закончить, но что-то меня остановило. Полез в интернет и увидел огромное количество текстовых римейков Тумбалалайки на различных языках. Еврейская народная песня о русском народном музыкальном инструменте стала международным хитом. Ну что еще можно пожелать песне. И тогда подумал, а может прав Твардовский:

…И кому какое дело — кто играет, чья гармонь.

Летчик и подводник

В начале девяностых, когда началось великое переселение народов, младший брат моего приятеля иммигрировал в Германию. С ним поехал и его отец, несмотря на то, что ему было уже под восемьдесят — уж очень он любил своего младшенького. Человек он был активный, заправлял городскими ветеранами. Ошибиться в его национальности было трудно. Про таких говорят, что на еврея он не похож, но все евреи на него похожи. Огненно-рыжий, веснушчатый, худощавый сангвиник с зелёными навыкате глазами и тонким с горбинкой носом. Война застала его на подводной лодке, куда он попал после окончания соответствующего военного училища. Воевал храбро, заслужил солидный наградной иконостас. Естественно хлебнул военного лиха — подводный флот есть подводный флот. После войны ещё долго служил на флоте, командовал подводной лодкой и ушёл в отставку в звании капитана второго ранга с адмиральской должности. Тут сказался дремучий антисемитизм тогдашнего командующего военно-морским флотом СССР, который, скрепя сердце, евреев терпел на высоких командных должностях из-за их высокого профессионализма, но повышением в званиях их не баловал.
В Германии, как положено, получил продовольственное и денежное довольствие и, соответственно, бесплатное социальное жильё в хорошем доме и престижном районе. А соседом по площадке оказался его ровесник, бывший полковник люфтваффе, с которым наш герой быстро подружился. И не просто подружился, а экслётчик, как говорится, прикипел душой к бывшему подводнику и взял его под свою опеку. В короткий срок он оснастил его квартиру всевозможным электронным, элетротехническим и другим скарбом. И не каким-нибудь секонд хэнд, а самоновейшим и наисовременейшим. И делал это бывший лётчик не из-за того, чтобы замолить грехи. Он уже давно вместе со всеми в ФРГ прошёл горький путь покаяния. Просто он испытывал вполне объяснимую тягу ветеранов друг к другу, хотя и находились они по разные стороны линии фронта. По вечерам эти два уже очень старых солдата за рюмкой водки вспоминали минувшие бои и часто спорили при оценке стратегических и тактических действий воюющих сторон. Весь абсурд и трагизм ситуации заключался в том, что оба они воевали на северном театре. Один из них бомбил морские конвои в Мурманск, которые защищал другой.